nimmerklug (nimmerklug) wrote,
nimmerklug
nimmerklug

О реализме

Все культовые писатели – говно. Но что касается культовых книг, такое обобщение было бы неосновательным. Культовые писатели внедряются в сознание масс извне, тогда как культовые книги достаточно свободно избираются этим сознанием. Хорошего писателя внедрять надобности нет. И хотя собственно культовость не связана напрямую с качеством литературного произведения, а может быть и поэтому, среди культовых книг могут оказаться и шедевры и абсолютно графоманская продукция. Культ продолжается ограниченное время, а потом шедевр остается шедевром, графомания предается полному и бесповоротному забвению.

Но культовость, само собой, определяется не будущим книги, а её материальной силой, как следствием овладения теми самыми массами. Пределы силы бывают различными, иногда её достаточно, что бы последователи культа побежали разрисовывать чертиками подъезды, но нехватает для того, что бы они, пусть даже не в массовом порядке, стали поджигать магазины «Берёзка».

Но были две книги в истории мировой литературы, когда материальная сила достигла феерических масштабов. Я имею ввиду те два сочинения, после чтения которых молодые люди, получив отказ от девицы, принялись пускать себе пулю в лоб вместо того, чтобы пойти в бордель, а гимназистки поголовно стали спать на гвоздях. Оба произведения никоим образом не проходят по разряду графомании, написали их авторы весьма сведущие в эстетическом отражении действительности и умелые, заслуживающие величайшего уважения во многих отношениях. И тем не менее в наше время прочитать «Вертера» и «Что делать?» от начала до конца, не то что ради получения эстетического наслаждения, но даже просто ради любознательности совершенно не представляется возможным. Последнему добровольному читателю романа Н.Г. Чернышевского в 1919 году Елизаветграде партизаны атамана Антонова забили в голову три гвоздя. (Впрочем, некоторые говорят, что последняя добровольная читательница дожила до 102 лет и умерла в Париже в 1949 году оттого, что на нее упало хрустальное трюмо). Так или иначе людей, читавших книгу давным-давно нет, но влияние её и по сей день ощутимо. Кто обратит внимание на то, что женщину зовут Татьяна Дмитриевна или там Наталья Ильинична. А на Веру Павловну – непременно обратят!

Но я совсем не об этом. А о том, что у «Что делать?» чисто художественных достоинств хотя и не так много, но они есть, и один пример хочу здесь привести.

Эстетическое отношение искусства к действительности, даже при самом оголтелом реализме, требует некоторого нарушения пропорций. Скажем в жизни средний человек справляет большую нужду несколько чаще, чем предается мечтам о доблестях, о подвигах и славе. Тем не менее в литературе второму процессу уделяется значительно больше внимания, хотя современные культовые писатели стали подробно освещать и первый процесс.

Тем более удивительно, что некоторые весьма распространенные явления в реалистических произведениях отражения практически не нашли. Я имею особого рода беседы, которые приходилось вести каждому человеку, заставшему развитой социализм в зрелом возрасте. Я твердо уверен, что каждому, и к тем, кто утверждает, будто бы их эта чаша миновала отношусь с осторожностию, предполагая, что у них-то беседа закончилась взаимовыгодным удовлетворением. Беседы эти отражены в произведениях романтических и эзоповых, а вот реалистических описаний практически нет. Это понятно, о таких беседах с реалистической точки зрения и сейчас-то вспоминать неприятно, а уж во времена развитого социализма и вовсе было не с руки. И всё-таки в русской литературе есть два реалистических отражения этого явления действительности. Второе – рассказ Ф. Искандера «Летним днем» опубликованный как раз при развитом социализме. Правда эзопов язык там имеет место, но он уж настолько прозрачен, что я отношу этот рассказ к реалистическому жанру.

А вот первый пример – содержится именно в романе «Что делать?». Хотя и не в каноническом тексте, а черновиках:

... один просвещенный человек, много наслышавшийся о Кирсанове, желает познакомиться с ним. Кирсанов отвечал, что отправится к просвещенному человеку завтра же.

Просвещенный человек, — которого точнее следует называть даже просвещенным мужем, хотя у него и не было жены, — итак, просвещенный муж был действительно просвещенный муж, потому что тогда — в 1858— 1859 гг. — было уж очень просвещенное время. Некоторые <не>просвещенные люди еще были, да и то уж были большой редкостью, но эта редкость попадалась тогда только между существами, которых нельзя с точностью назвать мужами, хотя б у них и были жены; а между мужами в собственном смысле слова, то есть такими мужами, которые мужи собственно сами по себе, — мужи, потому что мужи, а не потому,
что имеют жен, — между такими мужами непросвещенных не было: мужи все до одного были тогда просвещенными; Муж принял Кирсанова, как, конечно, следует просвещенному мужу принимать гостей, с которыми ему самому захотелось познакомиться, — очень любезно; усадил, сам несколько пододвинул стул, предложил сигару и сказал несколько очень хороших слов о том, что он очень рад
случаю познакомиться «с вами, Александр Матвеевич», потому что он очень много наслышался «о вас, Александр Матвеевич», «как об одном из лучших украшений нашей медицинской науки, которая так необходима для государства», и проч., — все это было действительно очень любезно, особенно то, что назвал Кирсанова по имени и отчеству, — вот что значит просвещение! Прекрасная вещь. После этого несколько времени шел просвещенный разговор о медицине, а напоследок дошел и до цели знакомства, до приятного случая.

— У меня к вам есть просьба, — сказал просвещенный муж, когда достаточно доказал свою просвещенность и любезность. — Сделайте одолжение, объясните мне, что за магазин открыла ваша супруга на Невском?

— Модный магазин, — сказал Кирсанов.

— Но с какою целью открыт он, это важно?

— С обыкновенного целью всех модных магазинов, торгующих дамскими нарядами.

Просвещенный муж посмотрел на своего гостя с внимательной мыслью; Кирсанов посмотрел на просвещенного мужа тоже с внимательной мыслью; просвещенный, смотря с внимательной мыслью, усмотрел, что гость, с которым ему приятно было познакомиться, — человек прижимистый, на которого надобно напирать плотнее.

— Я должен вам сказать, г. Кирсанов (почему просвещенный муж вдруг забыл имя и отчество своего гостя?), что о магазине вашей супруги ходят невыгодные слухи.

— Это очень может быть: у нас любят сплетни; магазин моей жены имеет некоторый успех, может быть есть в ком зависть к нему, — вот вам и объяснение. Но любопытно бы знать, какие ж это невыгодные <слухи?> Сплетни о модных магазинах чаще всего состоят в том, что они служат местами любовных свиданий. Не это ли уж? Но это была бы чистая нелепость.

Просвещенный муж снова посмотрел на Кирсанова с внимательною мыслью и убедился, что его гость — человек не только прижимистый, но и очень прижимистый.

— Помилуйте, Александр Матвеевич, кто же смеет оскорблять такою клеветою вашу супругу? Она и вы, конечно, слишком много выше подобных подозрений. И притом, если б слухи, о которых я говорю, относились к этому, мне не было бы причины искать вашего знакомства, потому что подобными вещами нет надобности заниматься людям серьезным. Но я желал с вами познакомиться потому, что, высоко уважая пользу, приносимую государству вашей ученой деятельностью, я бы желал быть вам полезен, и потому позвольте мне просить вас, Александр Матвеевич: будьте осторожнее. Обществу и, можно сказать, государству драгоценны такие ученые деятели, как вы, потому что процветание науки — первая потребность благоустроенного государства, и потому они должны,
Александр Матвеевич, — можно сказать более: обязаны беречь себя.

— Насколько я сам о себе знаю, я не делаю ничего такого, что противоречило бы моей обязанности перед обществом и государством беречь себя.

Просвещенный муж посмотрел на Кирсанова с внимательной мыслью и усмотрел, что его гость человек не только очень прижимистый, но и закоснелый.

— Будем говорить прямо, Александр Матвеевич, к чему людям просвещенным не быть между собою вполне откровенными? Я сам в душе социалист и читаю Прудона с наслаждением. Но...

— Позвольте сказать несколько слов, чтобы не оставалось между нами недоразумений. Вы сказали: «тоже социалист». Это «тоже», вероятно, относится ко мне. Почему я, вы думаете, социалист? Может быть, вовсе нет, — кроме социалистов, есть протекционисты, есть последователи Сэ, есть последователи исторических воззрений Pay, есть последователи множества различных других направлений в политической экономии. Для причисления человека к последователям одного из них надобно иметь какие-нибудь основания.

— Я имею те основания причислять вас, г. Кирсанов, к социалистам, что мне известно устройство магазина вашей супруги.

— Это устройство позволяют последователи всех направлений, когда они говорят серьезно. Некоторые из них —и теперь уж очень немногие — нападают на него, когда ведут полемику против последователей какого-нибудь другого направления, смотря по надобности. Но нападают только тогда, когда ведут полемику. В спокойном, чисто ученом изложении не отваживается не признавать его безопасность и полезность для общества решительно никто из пишущих о политической экономии. Если я говорю неправильно, прошу вас указать мне хоть один пример противного.

— Г-н Кирсанов, мы здесь не для ученых споров. Вы согласитесь, что мне некогда ими заниматься. Магазин г-жи Кирсановой имеет вредное направление, и я бы советовал ей, и в особенности вам, быть осторожнее.

— Если он вреден, то его надобно закрыть, а нас отдать под суд. Но мне любопытно было бы знать, в чем же состоит его вред?

— Да во всем. Начнем хотя с вывески. Что это такое «Au bon travail»? — это прямо революционный лозунг.

— В переводе это будет означать: «магазин хорошей работы»; какой тут революционный смысл, что модный магазин обещает хорошо исполнять заказы, я не понимаю.

— Смысл этих слов не тот. Они означают, что надобно все магазины так устроить, тогда только будет хорошо рабочему сословию. И само слово travail — это ясно — взято из социалистов, это революционный лозунг,

— Мне кажется, что с тех пор, как французы стали пахать землю, а раньше того — охотиться за зверями, они уж занимались какою-нибудь работою и не могли обходиться в своих разговорах без этого слова; а оно очень давнишнее, лет на тысячу старше всех социалистов, уверяю,

— Но к чему вообще какие-нибудь слова на вывеске? «Модный магазин такой-то» — и довольно.

— Вывесок с разными девизами очень много на Невском. «Au pauvre Diable», «A l'Elégance», — мало ли? Потрудитесь проехать по Невскому, вы увидите.

— Мне с вами некогда спорить. Я вас прошу заменить эту вывеску другою, на которой было бы просто написано: «модный магазин такой-то». Вот таково прямое изъявление воли, которая должна быть исполнена.

— Теперь я не спорю, я говорю: это будет сделано. Но, принимая перед вами за мою жену обязательство исполнить это, я должен сказать, что эта перемена сильно вредит денежным интересам предприятия. Она вредит им вдвойне: во-первых, всякая перемена фирмы отнимает значительную часть торговой известности, возвращает коммерческое предприятие далеко назад в отношении торгового успеха. Во-вторых, моя жена носит мою фамилию, моя фамилия русская, русская фамилия на модном магазине уж подрывает н его. Денежные интересы моей жены сильно пострадают. Но она покорится необходимости.

Просвещенный муж задумался с искренним участием.

— Ваш магазин есть коммерческое предприятие? Эта точка зрения заслуживает внимания. Администрация должна охранять денежные интересы и покровительствовать развитию торговли. Но можете ли вы уверить меня честным словом, что магазин вашей супруги есть коммерческое предприятие?

— Даю вам честное слово, да. Он — коммерческое предприятие.

— Скажите, что можно сделать в облегчение денежной потери, которой, к сожалению, необходимо должна подвергнуться ваша супруга? Все возможные средства для смягчения этого неизбежного удара будут допущены мною с готовностью, могу сказать больше: с удовольствием. Но, вы понимаете, эта вывеска не может остаться.

— Мне приходит в голову вот что. В вывеске представляется неудобным словом travail, оно должно быть заменено именем моей жены. В этом состоит требование общественной пользы?

— Да.

— Я нахожу возможным исполнить это требование, важность оснований которого я вполне ценю, избегнув № 2 из двух невыгод — страшного удара, который нанесло бы магазину выставленное на нем имя с окончанием — off. Имя моей жены Вера. Можно передать это на французский язык словом Foi, — если оставить слово bon, ограничив эту перемену только размером необходимости, относящейся собственно к слову travail, то новая вывеска была бы: «A la bonne foi» — собственно «добросовестный магазин», но во французской надписи будет даже оттенок консервативного смысла: foi — Вера, как бы в противоположность тенденциям отрицательного характера.

Просвещенный муж задумался.

— Это вопрос важный. На первый взгляд ваше желание, Александр Матвеевич, представляется возможным. Но я в настоящую минуту не хотел бы давать вам решительного ответа, надобно зрело обдумать это.

— Я позволю себе высказать прямо мою мысль: конечно, в людях обыкновенных быстрота решения и зрелость его — условия не легко соединимые. Но я никогда не сомневался, что встречал в жизни людей со взглядом, с одного раза обнимающим все стороны вопросов, формулирующим совершенно верный и зрелый окончательный вывод, — это талант, по преимуществу административный.

— Я требовал у вас только несколько минут, — глубокомысленно сказал просвещенный муж, — и несколько минут мне действительно необходимы.

Несколько минут прошло в глубоком молчании.

— Да, я теперь обдумал все стороны вопроса. Ваш компромисс может быть принят. Вы пойметег грустную необходимость более или менее нарушить ваши интересы для интересов общества, — могу сказать больше: для интересов общественного благоустройства; но точно так же я жду от вашего беспристрастия, Александр Матвеевич, и признания готовности сделать все возможное для возможного смягчения необходимой меры.

— Будьте уверены, что я ценю одинаково и важность принимаемой вами меры, и вашу заботливость о возможном охранении наших частных интересов.

— Итак, мы расстаемся дружелюбно, Александр Матвеевич, это очень меня радует как вообще по моей готовности служить смягчающим посредником между государственной необходимостью и частными интересами, так и в особенности по моему уважению к вам, как одному из наших достойнейших ученых, которыми так должно дорожить общество, — могу сказать более: которых так уважает правительство.

Просвещенный муж и ученый, им уважаемый, с чувством пожали друг другу руки.

Tags: литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment