June 3rd, 2013

think

Любимец интеллигенции в Политбюро

Как уже было сказано, таковым являлся Председатель Совета министров А. Н. Косыгин.

Очень тепло о нем отзывался Николай Николаевич Месяцев. Мало кто сейчас помнит, что этот человек возглавлял Гостелерадио до знаменитого Лапина. В отличии от своего наследника, Николай Николаевич может и не помнил стихи Цветаевой наизусть, но его вклад в становление феномена Центрального телевидения не уступает лапинскому. Именно с приходом Месяцева гигантский 30-тысячный коллектив Гостелерадио буквально пришел в движение. Появились неожиданные творческие заявки от многих редакций. Запускались обширные циклы, политические рубрики становились всеми ожидаемыми, входили в обиход. И главное – заговорил зритель, слушатель, не завлеченный призовыми приманками, а побуждаемый душевно, включенный политическим интересом. Восемь месяцев не отрывался зритель от историко-революционного сериала «Летопись полувека». Потом популярными стали ленинские передачи «Мыслитель и революционер», «Твоя ленинская библиотека», впервые была создана «Звуковая книга о Ленине». С успехом прошел «Радиофестиваль союзных республик».

Николай Николаевич вообще был добрейшей души человеком. Это его в 1953 году вместе с другими работниками ЦК ВЛКСМ перевели на работу в МГБ вести дела врачей и Абакумова. По его собственному признанию было ясно: дела эти резонансные, только резонанс очень болезненный для страны. Большинство проходивших по «делу врачей» были евреями – значит, раскручивается маховик антисемитизма, и это накладывается на кампанию борьбы с космополитизмом. Не прошло и месяца после сообщения об аресте врачей, как следователи-комсомольцы установили, что дело сфальсифицировано, и если бы не происки агента империалистических разведок врага народа Берия, они, следователи МГБ, конечно выполнили бы указания товарища Сталина и освободили врачей-отравителей, чтобы антисемитский душок не накладывался на святую кампанию борьбы с космополитизмом.

Так вот что пишет Н. Н. Месяцев о любимце советской интеллигенции:
И я чувствовал, как растет ко мне критическое отношение со стороны Брежнева, Суслова, Кириленко, их приспешников, и прежде всего со стороны А.Н.Яковлева, который прямо-таки лез вон из кожи от подобострастия перед Сусловым и всеми вождями. Сколько горя по большому счету претерпевает народ от этой породы подлых приспособленцев! Начинают они с беспринципности, подхалимажа, потом оказываются перевертышами и перебежчиками, становятся предателями, сдают страну с ужасными последствиями для миллионов людей.
Конечно, подобные мрачные фигуры не могли заслонить истинно советских, по-ленински преданных делу руководителей. Среди множества лично известных Месяцеву большевистских рыцарей без страха и упрека, выдающихся управленцев он особо выделяет А.Н.Косыгина, с которым в те годы постоянно соприкасался в связи со строительством Останкинского телецентра. Алексею Николаевичу посвящены самые теплые страницы воспоминаний в книге Н.Н.Месяцева «Горизонты и лабиринты моей жизни». Он восхищался тем, как работал Косыгин – «быстро и красиво», насколько он был эрудирован, откровенен и честен. Впрочем, доверительные беседы с Косыгиным еще больше укрепили в опасениях о «грядущей катастрофе».


В Косыгине, считал Месяцев, все удивительным образом сочетается: ум, скромность, спокойствие, уверенность. Он не раз наблюдал первых руководителей, когда какое-то дело сводило их вместе. И бросалось в глаза: напыщенный вождизм Брежнева при заурядности суждений; безликость Подгорного, обязательно вступающего в дискуссию вторым при посредственности аналитических оценок; глубина мыслей Косыгина и некая, то ли стеснительность, то ли нежелание выпячивать себя. Алексей Николаевич обладал колоссальным практическим опытом руководства народным хозяйством.


Начав с коротких докладов на Совмине о состоянии дел на уникальной стройке, Месяцев стал приглашаться на более обстоятельные вечерние беседы в кремлевский кабинет Косыгина.


...Алексей Николаевич радовался. Но недолго. К концу 1967 года наступил резкий спад в настроении. Николай Николаевич поинтересовался состоянием здоровья, но премьер глухо произнес, стоя у окна: «Наверное, мне пора уходить отсюда». – «Вы сказали уходить?» – удивился Месяцев. – «Экономическая реформа дальше не пойдет, она обречена. Принято решение Политбюро о том, чтобы почти вся прибыль предприятий, в том числе и сверхплановая, изымалась «в порядке исключения» в госбюджет. Наговорил, наобещал, что реформа – это путь экономического развития путем стимулирования инициативы и заинтересованности трудящихся в результатах своего труда. А на деле – болтовня…»

Люди на партийном верху, упивавшиеся своей властью, толковую социалистическую модернизацию поставили на тормозные колодки, предоставив спасать экономику от стагнации будущим безответственным перестройщикам.

Косыгина возмущало появление все новых привилегий для номенклатуры, вседозволенность и коррупция в разных эшелонах власти, растущие под воздействием искусственно выращиваемых уродств «культика» Брежнева, отрыв руководителей партии от рядовых ее членов, от народа. Он не только осознавал всю пагубность этих явлений, но и давал понять, что выход из создавшегося положения – смена дряхлеющего руководства, к которому причислял и себя без всякого стеснения, новыми, молодыми людьми, твердо стоящими на марксистско-ленинских позициях, но выражающими новые идеи.


Как видим, подобно А.Н. Шелепину А.Н. Косыгин не только понимал опасность застоя, но и предлагал тот же, что и железный Шурик, способ этой опасности избежать. Л.И. Брежнев нашёл этот способ не слишком подходящим, и взамен реализовал другой. Начал Леонид Ильич с укрепления работы Совета Министров УССР назначив Третьим Первым заместителем Предсовмина т. Семичастного (май 1967 года), укрепил работу Советских профсоюзов поставив во главе ВЦПС такого опытного руководителя как А.Н. Шелепин (июль 1967 года), после чего любимцу советской интеллигенции оставалось только наблюдать за феноменальными успехами экономической реформы, получившей в народе его имя. А еще через пару лет пришло время укреплять дипломатическую службу Страны Советов, благо дело кадровый резерв для этого укрепления имелся (Н.Н. Месяцев тоже оказался в этом резерве):

Перед мысленным взором проходит целая плеяда перспективных политиков. Первым убрали с поста секретаря Московского горкома Николая Егорычева после его критического выступления на Пленуме ЦК. Затем сняли Владимира Семичастного с должности председателя КГБ. После были освобождены зав. отделом ЦК Владимир Степаков, лидер ленинградских коммунистов Василий Толстиков, украинский секретарь Василий Дрозденко, Николай Родионов из Челябинска, Каюм Муртазаев из Бухары, Георгий Тер-Газарянц из Армении, Дмитрий Горюнов – гендиректор ТАСС, Рафик Нишанов – секретарь ЦК из Узбекистана… Позже вывели из состава Политбюро Александра Шелепина… Кого в глубинку, кого в дипссылки. Казалось, все последние силы «стареющие вожди» отдают не управлению государством, а разработкам комбинаций по отставкам.

Список новых, молодых людей, твердо стоявщих на марксистско-ленинских позициях, но выражающих новые идеи приведенный Месяцевым интересен, многие имена совершенно неизвестны или прочно забыты – а как видим наготове была полная сформированная команда. Но он, этот список, ещё и забавен – обратите внимание на присутствие в нем Рафика Нишановича Нишанова – помните такого главу Совета Национальностей, как две капли воды похожего на будущего политического тяжеловеса, с которым он напеременку председательствовал в Верховном Совете? Оказыватся он уже тогда готовился к важной роли, но вот взамен отправился на Цейлон. Вот уж трагический персонаж советской истории. Не было и не будет несчастнее человека в партейной номенклатуре. Даже Ипримкнувшийкнимшепилов не получил такой болезненный щелчок от норн. Ведь не погонись Рафик Нишанович за эфемерным титулом Председателя Совета Наицональностей правил бы он и сегодня независимым Узбекистаном, а Ислам Абдуганиевич носил бы ему пОртфель и восхвалял его мудрость и отеческую заботу. Заколдованное это место Совет Национальностей для лиц национальности узбекской – вспомните Ядгар Садыковну...

Впрочем, товарищ Ивашко, получивший от норн такой же подзатыльник, и вовсе помер с горя, а Рафик Нишанович ещё жив. Может ещё и не всё потеряно?
think

Новинки израильского хайтека или гангрена для МПХ

think

О диспансеризации

Почему она применяется для выявления очень узкого круга болезней - ну там женщинам зрелого возраста делают маммографию - тогда как другие заболевания, представляющие для общества куда большую угрозу  остаются без внимания? Разве нельзя на ранней стадии диагностировать зелёных мудаков и не дожидаться, пока они превратятся в полноценную левую мразь?

Сколько жизней спасали, спасают и ещё спасут лабораторные эксперименты, и сколько маммография?
think

Ответ Варежки гозманам и прочим абажурам не до конца продуман :)

Originally posted by varjag_2007 at Ответ гозманам и прочим абажурам

Комсомольская Правда
«Сволочи» - это немецкое изобретение

«Сволочи» - это немецкое изобретение

В Центральном музее Вооруженных сил открыта экспозиция, посвященная 70-летию СМЕРШа

«Управление Особых отделов НКВД СССР из'ять из ведения НКВД СССР и передать в Народный комиссариат обороны, реорганизовав его в Главное управление контрразведки НКО («Смерш» - смерть шпионам)». Проект постановления Совнаркома, правленный рукой Иосифа Сталина, открывает экспозицию. Сразу определяя ведомственную принадлежность легендарного подразделения, созданного в апреле 1943 года.

- Здесь показаны личные вещи руководителя контр-разведки Виктора Абакумова, - проводит ознакомительную экскурсию научный сотрудник музея Михаил Люшин. - А вот часы Николая Кузнецова, работавшего под видом немецкого офицера Пауля Зиберта в тылах группы армии «Юг» и «Украина». Хотя, конечно, главную историческую ценность выставки представляют предоставленные нам архивные документы.

Интересно, что за личные вещи руководителя контр-разведки Виктора Абакумова представлены в экспозиции:)

Служивший во время войны в СМЕРШЕ Н.Н. Месяцев делом Абакумова напрямую не занимался, то есть не допрашивал своего бывшего начальника по линии СМЕРШ, этим занимался Зайчиков при консультативном обеспечении Месяцева. У этого дела был суровый разворот. Месяцев выехал в Лондон выяснять, была ли у кремлевских врачей связь с «Джойнтом» – организацией, которую подозревали в сионистской шпионской деятельности. Именно в это время Сталин решил ознакомиться с ходом дела Абакумова. Он вызвал на ближнюю дачу Игнатьева, его зама Гоглидзе и Зайчикова. Рассказ Зайчикова об этой встрече Месяцев приводит в своей книге.
На Василия Никифоровича Сталин произвел впечатление старого, озабоченного, с опущенными плечами человека в потертом мундире и подшитых валенках. (Это было уже незадолго до рокового марта.) Он без всяких вступлений начал расспрашивать, как ведет себя Абакумов, что намерено предпринять следствие, чтобы добиться признаний. В своем докладе о допросах Абакумова Василий заметил: мои впечатления такие, что Абакумов затягивает следствие, на что-то надеется, а на что именно, пока, мол, не знаю. Игнатьев посоветовал взять в разработку тему бытовой нечистоплотности и предложил взглянуть на альбом с фотографиями, сделанными при домашнем обыске. Сталин начал листать страницы, внешне был спокоен, но руки нервно подрагивали. А министр в это время перечислял: изъято 350 пар различной обуви, обнаружена комната со стеллажами, забитыми отрезами шерсти, шелка, других тканей, литые из золота дверные ручки и тому подобное.
Недолистав, Сталин отбросил альбом и закурил. После паузы глухо произнес: «Если альбом показать рабочим и рассказать им, что стяжательством занимается советский министр, министр государственной безопасности, призванный стоять на защите их интересов, то им, рабочим, нас всех, вместе взятых, надо разогнать».
think

Гранин о любимце советской интеллигенции из политбюро

Косыгин существовал для меня издавна. На портретах, которые мы носили во время демонстрации, на портретах, которые вывешивали шеренгами по улицам: все в одинаково черных костюмах, одинаковых галстуках, разница была в золотых звездочках Героев — были с одной, были с двумя. Годами, десятилетиями они пребывали, не старея. На экранах телевизоров, неизменно благожелательные и строгие, они тоже шеренгой появлялись в президиуме, вместе начинали аплодировать, вместе кончали. Что мы знали о них, об их характерах, взглядах, пристрастиях? Да ничего. Ни про их ясен, ни про друзей, ни про детей. Не было слышно, чтобы кто-то из них когда-нибудь покупал что-то в магазине, ехал в троллейбусе, беседовал с прохожими, ходил в кино, на концерт, сам по себе, просто так. Индивидуальность скрывалась тщательно. Впрочем, Косыгин чем-то отличался. Пожалуй, его отличала хмурость. Он ее не скрывал, и это привлекало. Хмурость его шла как бы наперекор общему славословию, болтовне, обещаниям скорых успехов. Из мельчайших черточек, смутных ощущений мы, ни о чем не ведающие винтики, накапливали симпатию к этому озабоченному работяге, который силится и так и этак вытащить воз на дорогу.
…Под коротким седым ежиком лицо узловатое, давно усталое, безулыбчивое. Никаких предисловий, деловитость человека, привыкшего быстро решать, а не просто беседовать. Но мне надо было именно беседовать, заняться воспоминаниями, мне надо было сбить его деловитость. Поэтому вместо вопросов я принялся осматривать кабинет. Нарочито глазел, как бы по-писательски, не скрывая любопытства. Дубовые панели вдоль стен, могучий старомодный письменный стол в глубине, ковровые дорожки, тяжелые кресла. Чем-то этот просторный кабинет и высокие окна, и вид из них показались знакомыми. Как будто я видел все это, но когда?.. Он уловил мое замешательство. «Да это же кабинет Сталина», — подсказал мне Косыгин.
Вот оно что! Тогда ясно. Сколько навидались мы фотографий, кинофильмов, где Сталин, попыхивая трубочкой, прохаживался по этой дорожке, вдоль этого стола. Годами он работал здесь.
Все во мне насторожилось, напряглось, словно бы шерсть вздыбилась.
— М-м да-а, — протянул я с чувством, где вместо восторга было то, в чем я сам не мог разобраться. Косыгин бросил на меня взгляд, линялые его глазки похолодели.


- Ну и ну, — сказал я. — Хорош Сталин, что ж это он на каждом шагу подозревал своих верных соратников? У меня это вырвалось непроизвольно, я был полон искреннего сочувствия к Косыгину. Он помрачнел и вдруг с маху ударил ладонью по столу, плашмя, так что телефон подпрыгнул. — Довольно! Что вы понимаете! Окрик был груб, злобен, поспешен. Весь наш разговор никак не вязался с такой оплеухой. Меня в жар бросило. И его бескровно-серое лицо пошло багровыми пятнами. Б-ов опустил голову. Молчание зашипело, как под иглой на пластинке. Я сунул карандаш в карман, с силой захлопнул тетрадь. Пропади он пропадом, этот визит, и эта запись, и эти сведения. Обойдемся. Ни от кого начальственного хамства терпеть не собираюсь. Но тут Косыгин опередил меня, не то чтобы улыбнулся, этого не было, но изменил лицо. Качнул головой, как бы признавая, что сорвался, и сказал примиренно: — О Сталине лучше не будем. Это другая тема." target="_blank">— Ну и ну, — сказал я. — Хорош Сталин, что ж это он на каждом шагу подозревал своих верных соратников?
У меня это вырвалось непроизвольно, я был полон искреннего сочувствия к Косыгину.
Он помрачнел и вдруг с маху ударил ладонью по столу, плашмя, так что телефон подпрыгнул.
— Довольно! Что вы понимаете!
Окрик был груб, злобен, поспешен. Весь наш разговор никак не вязался с такой оплеухой.
Меня в жар бросило. И его бескровно-серое лицо пошло багровыми пятнами. Б-ов опустил голову. Молчание зашипело, как под иглой на пластинке. Я сунул карандаш в карман, с силой захлопнул тетрадь. Пропади он пропадом, этот визит, и эта запись, и эти сведения. Обойдемся. Ни от кого начальственного хамства терпеть не собираюсь.
Но тут Косыгин опередил меня, не то чтобы улыбнулся, этого не было, но изменил лицо. Качнул головой, как бы признавая, что сорвался, и сказал примиренно:
— О Сталине лучше не будем. Это другая тема.
think

Получил в подарок

любимую книгу детства:


Несколько дней радовался просто перелистывая и разглядывая фотографии, а потом стал читать. Какая всё-таки прелесть! И как жаль, что фьябы почти что не ставят. Нет ничего более театрального!

Кстати одна из причин - никто не хочет (и не может) следовать завету Гоцци: Неоспоримый успех имеют даже тривиальности, освещенные с должной откровенностью и вставленные в пьесу так, чтобы публика видела, что автор отдавал себе в них полный отчет и смело ввел их в пьесу именно как тривиальности.

Ничего не поделаешь! Наступил век напыщенной серьезности. Для новых поколений она величайшая ценность. Ирония редко встретишь, а уж самоиронию - никогда!