October 29th, 2011

think

(no subject)

Сегодня впервые побывал в Мазкерет-Батье и был приятно удивлен. Неизвестно почему я воображал, что это нечто вроде соседнего Кирьят Экрона и обходил стороной. Оказалось очень приятное место, прямо как в цивилизованной стране побывал. Хвала местному совету и жителям. Зашли там в краеведческий музей и тоже получили немалое удовольствие.
Однако рассматривая фотографии первопоселенцев, я еще раз поразился отсутствию красивых лиц. Какой контраст с нынешними временами! Конечно, идиотизм сельской жизни "не способствует тому, чтобы люди были похожи на Венер и Адонисов", но все-таки, в первую очередь, тому, что израильтяне - красивый народ, мы обязаны не жизненным условиям, а алие из восточных стран. Что ни говори, а типичная ашкеназка красотой не блещет. На мой взгляд, самые удивительные красотки, такие, что на них глазам смотреть больно, чаще всего встречаются среди эфиопок. Тем не менее, я бы отдал пальму первенства не им - часто эфиопки бывают и весьма некрасивы - а тайманкам. Те уж почти все как на подбор красавицы (исключения, типа Марголь, - большая редкость). И среди сефардок красивых женщин куда больше, чем среди ашкеназок, так что "смешанные" браки очень даже пошли на пользу. (Не следует мое восхищение рассматривать как отступление от твердых убеждений MChP - по мне так крикливость сефардок стоит головной боли ашкеназок).
Раз уж затронул одну неполиткорректную тему, то пройдусь и по другой - об умственных способностях выходцев из разных стран. Вообще говоря выражение "еврейские мозги" вызывает у меня те же, если не более сильные чувства, что и выражение "русская духовность". Но почему бы не сравнить способности разных евреев? Насчет первого места есть единодушное мнение, и тут я ничего нового не скажу: самые умные евреи - евреи венгерские (правда в Израиле они почти не водятся, их ареал - США) . А у нас самые умные и интеллигентные люди - иракские евреи. (Напомню, что ругательством я считаю слово "интеллигент", а "интеллигентный человек" - это вполне даже похвала).
think

Переменчивость нравов

Я всегда знал, что слово «тролль» - самое страшное ругательство в Интернете. Тролль  - он даже хуже спамера. На спамера смотрят как на стихию, а тролль – всегда личный враг.

Вот только было мне не вполне понятно, что это такое. Много читал всякие разъяснения в Lurki и других местах. Вроде бы все примеры понятны, а суть явления я ухватить не мог.  А всё из-за проклятой моды на иностранные слова. Ничего не имею против, когда их используют там, где нет подходящего русского слова. Но если такое слово есть, то иностранщина только затемняет мозги и  уводит в сторону от сути. Так и с «троллем». Как только я понял, что тролль это всего-навсего «подъёбщик», а «троллинг» не что иное, как веками культивировавшееся, подъёбывание – всё сразу стало на своё место. Зато появился повод для размышлений о порче нравов.

В прежние времена, когда электрического интернета ещё не было, подъёбщик былCollapse )
think

О реализме

Все культовые писатели – говно. Но что касается культовых книг, такое обобщение было бы неосновательным. Культовые писатели внедряются в сознание масс извне, тогда как культовые книги достаточно свободно избираются этим сознанием. Хорошего писателя внедрять надобности нет. И хотя собственно культовость не связана напрямую с качеством литературного произведения, а может быть и поэтому, среди культовых книг могут оказаться и шедевры и абсолютно графоманская продукция. Культ продолжается ограниченное время, а потом шедевр остается шедевром, графомания предается полному и бесповоротному забвению.

Но культовость, само собой, определяется не будущим книги, а её материальной силой, как следствием овладения теми самыми массами. Пределы силы бывают различными, иногда её достаточно, что бы последователи культа побежали разрисовывать чертиками подъезды, но нехватает для того, что бы они, пусть даже не в массовом порядке, стали поджигать магазины «Берёзка».

Но были две книги в истории мировой литературы, когда материальная сила достигла феерических масштабов. Я имею ввиду те два сочинения, после чтения которых молодые люди, получив отказ от девицы, принялись пускать себе пулю в лоб вместо того, чтобы пойти в бордель, а гимназистки поголовно стали спать на гвоздях. Оба произведения никоим образом не проходят по разряду графомании, написали их авторы весьма сведущие в эстетическом отражении действительности и умелые, заслуживающие величайшего уважения во многих отношениях. И тем не менее в наше время прочитать «Вертера» и «Что делать?» от начала до конца, не то что ради получения эстетического наслаждения, но даже просто ради любознательности совершенно не представляется возможным. Последнему добровольному читателю романа Н.Г. Чернышевского в 1919 году Елизаветграде партизаны атамана Антонова забили в голову три гвоздя. (Впрочем, некоторые говорят, что последняя добровольная читательница дожила до 102 лет и умерла в Париже в 1949 году оттого, что на нее упало хрустальное трюмо). Так или иначе людей, читавших книгу давным-давно нет, но влияние её и по сей день ощутимо. Кто обратит внимание на то, что женщину зовут Татьяна Дмитриевна или там Наталья Ильинична. А на Веру Павловну – непременно обратят!

Но я совсем не об этом. А о том, что у «Что делать?» чисто художественных достоинств хотя и не так много, но они есть, и один пример хочу здесь привести.

Эстетическое отношение искусства к действительности, даже при самом оголтелом реализме, требует некоторого нарушения пропорций. Скажем в жизни средний человек справляет большую нужду несколько чаще, чем предается мечтам о доблестях, о подвигах и славе. Тем не менее в литературе второму процессу уделяется значительно больше внимания, хотя современные культовые писатели стали подробно освещать и первый процесс.

Тем более удивительно, что некоторые весьма распространенные явления в реалистических произведениях отражения практически не нашли. Я имею особого рода беседы, которые приходилось вести каждому человеку, заставшему развитой социализм в зрелом возрасте. Я твердо уверен, что каждому, и к тем, кто утверждает, будто бы их эта чаша миновала отношусь с осторожностию, предполагая, что у них-то беседа закончилась взаимовыгодным удовлетворением. Беседы эти отражены в произведениях романтических и эзоповых, а вот реалистических описаний практически нет. Это понятно, о таких беседах с реалистической точки зрения и сейчас-то вспоминать неприятно, а уж во времена развитого социализма и вовсе было не с руки. И всё-таки в русской литературе есть два реалистических отражения этого явления действительности. Второе – рассказ Ф. Искандера «Летним днем» опубликованный как раз при развитом социализме. Правда эзопов язык там имеет место, но он уж настолько прозрачен, что я отношу этот рассказ к реалистическому жанру.

А вот первый пример – содержится именно в романе «Что делать?». Хотя и не в каноническом тексте, а черновиках:

Collapse )